Гаденыш Коши

Французские академики отнеслись к Галуа так же немилостиво, как к Абелю. Дважды представлял Галуа свои замечательные работы в Академию, и оба раза они бесследно исчезали в бумажных горах, громоздившихся в кабинете Коши. В надежде заслужить одну из математических премий, Галуа послал в Академию третий исправленный вариант своей работы. Но вместо премии его ждал вежливый отказ. Правда, на сей раз ему хоть вернули рукопись. Галуа получил ее, находясь в Сент-Пелажи. Докладчики, которым поручили рассмотреть работу Галуа, усомнились в правильности представленных им результатов. Оказалось, что, даже воспользовавшись статьями Абеля, они были не в состоянии понять его рассуждений.

В тюрьме Сент-Пелажи Распай много времени проводил вместе с Галуа. Об этой дружбе он рассказал в своих письмах. Галуа и Распай не раз говорили об Академии и, очевидно, не всегда в выражениях, подходящих для печати; судьба Абеля, конечно, тоже их волновала. В предисловии к новой работе, которую Галуа начал в Сент-Пелажи, он с негодованием написал:

"Прежде всего титульный лист этой работы не загроможден именами, фамилиями и званиями, сопровождаемыми похвалами скупым вельможам, кошелек которых открывается, когда вы им курите фимиам, и грозит захлопнуться, как только кадильница иссякает. Здесь нет почтительного посвящения какому-нибудь светилу. которым следует, я бы даже сказал, всенепременнейше следует, украшать свою работу каждому юноше, желающему печататься в 20 лет. Я никому не выражаю своей признательности и не говорю, что все хорошее в моей работе достигнуто благодаря советам и поощрению того или другого. Не говорю, потому, что это значило бы лгать.

Если бы я хотел сказать что-нибудь великим мира сего или великим мира науки - в наше время это почти одно и то же - клянусь, это были бы не слова благодарности. Великим мира науки я обязан тем, что мой мемуар так задержался; великим мира сего - тем, что я пишу его в тюрьме, которая была сочтена вполне подходящим местом для сосредоточенных занятий, хотя это и не совсем так.

Впрочем, я часто поражаюсь тому, как мало заботит меня задача заткнуть рот моим глупым Зоилам. Противники занимают меня так мало, что я, кажется, вправе говорить Зоилы, не подвергая сомнению свою скромность.

Я не собираюсь рассказывать здесь, за что и почему я в тюрьме. Мой издатель, наверное, скажет: Автор работы республиканец, он член партии Друзей народа, он считает, что при определенных условиях допустимо цареубийство - так, по крайней мере, можно понять некоторые поступки, которые он себе позволил. Этого больше чем достаточно, чтобы засадить его в тюрьму. Не понимаю, какие у него могут быть поводы для жалоб ".

Но зато я считаю себя обязанным рассказать, как часто исчезают рукописи из письменных столов академиков, хотя подобная беспечность тех, на чьей совести лежит смерть Абеля, кажется мне совершенно необъяснимой. Я вовсе не хочу сравнивать себя с этим знаменитым математиком; достаточно и того, что мой мемуар по теории уравнений в своем окончательном виде был представлен в Академию наук в феврале 1830 года, что отрывок из него посылался туда еще в 1829 году, что мне не дали никакого отзыва и что Даже получить рукописи назад оказалось невозможным".

Когда обвинения Либри появились в печати, никто, по-видимому, не решился сразу ему возразить. Все знали, что Либри человек влиятельный и к тому же блестящий полемист. Но много лет спустя, когда его репутация уже была поставлена под сомнение, Араго, все еще занимавший должность секретаря Академии, написал статью о Нильсе Хенрике Абеле для серии биографий знаменитых ученых. В этой статье он с негодованием обрушился на Либри.

Совершенно очевидно, что обвинения Либри доставили немало неприятностей лично Араго и многим математикам в Академии; недаром Араго писал: "Понятно, что газеты заинтересовались этой темой, поскольку тут-то уж можно было пустить в ход все напыщенное красноречие". Но Араго удалось опровергнуть Либри лишь в очень немногих пунктах,, а его собственные утверждения оказались довольно мало убедительными. Хотя он не скупился на излияния сочувствия Абелю, ему было очень трудно загладить впечатление, которое производил неопровержимый факт из ряда вон выходящей медлительности Академии. Араго пытался свалить вину на Коши, на его чудовищный эгоизм, но никто еще не забыл, что в течение долгого времени опубликованию работы Абеля мешало только безразличие самого Араго, занимавшего пост секретаря Академии.

Шли годы, про Араго давно уже все забыли, а судьба Абеля все еще волновала ученых. Больше чем через сорок лет после смерти Абеля, в 1870 году, старый радикал и ветеран многих революций Распай выступил а Палате депутатов с речью, в которой с "напыщенным красноречием" напал на бездушных капиталистов которые как пиявки сосут кровь народа:

"Около 40 лет тому назад, в те времена, когда члены Академии славились особенной алчностью, к одному из моих друзей явился некий молодой швед. Мой друг прочел мемуар, который этот молодой человек хотел представить в Академию. Ему показалось, что автор мемуара, обладает поразительным воображением.

- Он сказал ему: "Друг мой, передайте свой мемуар в Академию через мосье Фурье, но только через него лично. Пойдите к нему сами, он прочтет Вашу работу и назначит определенный день". Но швед отдал свою работу Коши, который занимал тогда должности, приносящие ему всего 50000 франков в год. Это немного меньше, чем получал зоолог Кювье. Тот ухитрялся загребать 60 000 франков. И это в то самое время, когда многие молодые ученые умирали с голоду.

Молодой человек отправился к Фурье, который принял его в своей маленькой комнатке и отнесся к нему так же, -как он относился ко всем, кто интересовался наукой, т. е, проявил величайшее уважение к нему лично и глубочайший интерес ко всем вопросам, которые его волновали. А в это же самое время капиталист Коши, которому молодой швед доверил свою статью, умудрился затерять ее среди множества валявшихся у него бумаг; второй экземпляр получил Пуассон, но он его тоже потерял. .

Мой друг, специалист в области математики, отнесся к молодому шведу очень доброжелательно. Он сам жил тогда в бедности, ни в ком не встречая сочувствия, и должен был трудиться ради куска хлеба, что, впрочем, он вынужден делать и сейчас.

Его зовут мосье Сеги. Большинству из Вас это имя ничего не говорит, но оно хорошо известно всем, кто интересуется наукой. Я думаю, что даже здесь найдется несколько человек, которые его знают.

Сеги предложил молодому человеку денег, приглашал его к себе обедать. Но все эти предложения повергли молодого шведа в величайшее смущение, он не мог Даже мысли допустить о том, чтобы жить на средства своего друга. Однажды он сказал, что собирается вернуться на родину, в Швецию. И он действительно отправился в Швецию - пешком! (Шум, крики.)

Он оставил свою работу Лежандру, о котором Вы все слышали. Лежандр посмотрел работу и заявил: "Посмотрите, на что претендует этот юнец. Он думает, что нашел решение задачи, над которой я сам безуспешно трудился 40 лет. Мемуар так и остался валяться у нега на столе.

Во время путешествия молодой швед попал в Берлин. Там он передал свою работу в один научный журнал, издаваемый ученым, который отнесся к нему с большой добротой и сочувствием. Лежандр был честным человеком. Когда он увидел статью молодого математика, напечатанную в журнале, его начала мучить совесть. Он разыскал рукопись, которая лежала у него дома, и, прочтя ее, воскликнул: А ведь он, действительно, нашел то, что я искал! Это самое замечательное открытие из всех, которые совершались в мире. Он нашел решение, которое я искал сорок лет.

Лежандр схватил перо и, потрясенный тем, что справедливость восторжествовала так поздно, написал министру просвещения Швеции. Дело в том, что как раз в это время он узнал, что юноша влачил у себя на родине самое жалкое существование. Лежандр рассказал министру о замечательном ученом, который жил в управлявмой им стране, и просил позаботиться о нем. В ответ ему сообщили, что молодой ученый умер, умер от голода. Вы знаете, кто был этот человек? Абель. Тот самый Абель, имя которого сейчас произносят с величайшим восхищением, потому что весь мир узнал о его работе. Он умер 25 лет от роду.

Вот одно из последствий жажды наживы, царящей среди членов Академии наук. (Крики, шум в зале.) Если бы академики не могли заниматься накоплением денег, они поступали бы, как мой друг. Они позаботились бы о юноше, проявившем столь необыкновенные, столь блистательные способности".